Я родилась в маленьком селе в Хакасии, в большой семье, где я была старшей. С раннего детства я представляла, что у меня будет красивый, высокий муж, умные и красивые дети – мальчик и девочка. И я всегда знала, что первой у меня родится дочка. Так и получилось.

Когда я была маленькой, я думала, что стану врачом. Но в восьмом классе моей бабушке сделали операцию, и из-за сахарного диабета у нее никак не заживал шов – до самой смерти оставался открытым. Однажды она попросила меня перевязать рану. Я увидела эту дыру, и у меня подкосились ноги. Бабушка тогда сказала: «Ну и какой же ты будешь врач?» И всё, эту мечту я заблокировала. Решила стать модельером.

После школы, в 1988 году, я поехала в Красноярск – почти 600 километров от дома. Страшно не было, было интересно. Я всегда знала, что хочу уехать из деревни: я не чувствовала себя там на своём месте, знала, что могу больше. Поступать я планировала в технологический техникум на модельера. Но там выяснилось, что нужно сдавать математику, а это мой самый «любимый» предмет. Я была уверена, что не пройду, потому что я тупая, и даже пытаться не стала.

Пошла в итоге в училище на швею, но почти сразу осознала: это вообще не моё. Сидеть в огромном цеху, дышать этой пылью, строчить на машинке, жить неизвестно где, ходить на работу через железную дорогу… От училища нас пристроили на фабрику «Заря» на ТЮЗе, а жили мы в общежитии на 60 лет Октября. Фабрика была хорошая, но мне было совершенно неинтересно. Хотелось тусоваться, жить, веселиться, а не сидеть в цехах с утра до ночи с тётками.

Мы в итоге стали прогуливать, пропускать практику, а потом вообще с девчонками уехали в деревню к подруге в Иркутскую область. Вот там нам весело было – на танцы ходили. Ну а чего ещё в 18 лет должно интересовать? Весело мне было ровно до того момента, пока я не получила телеграмму от матери. Ей, видимо, наша куратор сообщила, что мы прогуливаем. В телеграмме было: «Ирина, возвращайся в Красноярск». Мне стало так страшно! Мама приехала из деревни, ищет меня, я думала: приеду – она меня просто изнахратит. Она была очень строгой. А когда я вернулась, она просто сказала, что волновалась за меня, что надо было предупредить хотя бы, и привезла мне конфеты «Трюфель» и продуктов.

Возвращаться к учебе и работе на фабрике мы с подругами не захотели, а что делать дальше – не придумали. Нашли тогда жильё через знакомых – убогую избушку, считай что землянку, на Калинина. На улице зима, а в этой избушке холод страшный, хуже, чем в подвале. Сколько ни топи – тепло вообще не держится. Никакой бани или душа там не было, мыться мы ездили по родственникам, у них же и ели. В одни выходные поедем к одной подруге, в другие – к другой, потом кому-нибудь придёт посылка из дома с продуктами. Ну и подворовывали ещё в местном универмаге. Я сама не воровала, была группой поддержки. А наша Оксанка – та была ушлая: тушёнку по карманам, макароны за пазуху, она даже тортики выносила. Там ни камер, ни охраны не было, на кассах тётки, им не до нас было.

Так мы жили где-то полгода. За жильё нужно было отдавать по 10 рублей с человека в месяц, а мы же не работали, платить было не с чего. Хозяева в какой-то момент, когда нас не было дома, поменяли замки. Все наши вещи и документы остались внутри. Паспорта нам вернули, а остальное – нет. Сказали: отдадим, когда заплатите.
Ничего мы так и не забрали, но срочно стали искать, куда нам приткнуться. У нашей подружки тётя работала на Комбайновом заводе, преподавала у крановщиков. И вот мы как-то к ней приехали, а она: «Че вы дурью маетесь? Идите на завод: и зарплата, и жильё будут». Мы выучились, и она нас пристроила в цех, где неплохо платили, дали нам общагу. Мне было восемнадцать. И вот вроде мы уже не бичуем, при работе, крыша над головой есть, а я совершенно не знала, что дальше делать. Мечтала я ведь совсем не об этом.

Я понимала, что высшее образование не получу, считала себя тупой, думала, что не поступлю. Да и была ещё я такой стеснительной, забитой – дорогу бы себе не пробила. Единственное, чего мне тогда хотелось, наверное, по-настоящему – найти надёжного человека, чтобы он меня от всех этих невзгод защитил. Ухажёров у меня было много, но все не те. А на заводе я познакомилась с главным матершинником Димкой. Он страшно ругался на всех, кроме меня, вечно чумазый, высоченный, худой. Ну Димка и Димка… А как-то после работы я ехала в троллейбусе домой, и он забежал – в пальто, красивый такой. Сел рядом, приобнял… И вот тут я поняла, что хочу с этим человеком встретить старость. Мне было так тепло и надёжно с ним. Мы начали встречаться, и вскоре я забеременела.

Жили поначалу в моём общежитии. Мама моего жениха меня сразу не приняла: для неё я была «деревенщина» и вообще не пара её сыну. То, что я беременна, не говорила ему – почему-то думала, что он сам догадается, а он всё не догадывался. А как узнал, чуть не заплакал. Не мог поверить в это. Тут уже его мать вмешалась: мол, давайте свадьбу играть, «раз такое дело».

Мы подали заявление, нам дали талоны на покупку всех товаров к торжеству – тогда ещё была талонная система в России: сахар, мыло, порошок – всё по талонам. Пошли мы по этим талонам в свадебный салон, а там всё так дорого, я просто даже постеснялась мерить что-то. Да и не предложили нам ничего – видят, что двое щеглов стоят, что с нас взять? Мы постояли-постояли там да вышли. Платье и босоножки я потом у подружки взяла, постирала всё, фату купила. А жениху моему купили костюм пятьдесят второго размера, а он был сорок шестого, но на его рост других костюмов просто не было. Родственница ушила немного, но брюки всё равно болтались.

В день свадьбы тоже не обошлось без приключений. Мне сделали просто уродскую причёску в парикмахерской, так там ещё и лака для волос не оказалось – жених сбегал до своего друга и у его жены лак взял, принёс в салон. Машина свадебная к нам должна была приехать белая, а приехало жёлтое такси с выбитым окном. Вот такие мы «красивые» ехали на регистрацию, я уже была на четвёртом месяце беременности.

Свадьбу сыграли скромно, дома у свекрови. Она демонстративно игнорировала моих родственников – это было ужасно. Отношение было к ним как к людям второго сорта. Мы в какой-то момент с женихом вышли, я его прошу что-то с этим сделать, а он… просто расплакался. Он же не слепой, он видел, как его мать унижала моих родных, но он так боялся свою маму, что просто не мог ничего с этим сделать. Я честно не могу вспомнить радостных моментов с празднования, хотя мы так друг друга любили, но вот это отношение свекрови всё испортило. Многие нам дарили тогда деньги, но ещё по старым, советским нормам – по пять рублей. Но это уже были совсем копейки по современным меркам, а люди ещё не перестроились просто. Вообще было непонятно тогда с этими ценами. В итоге мы насобирали около двух тысяч и купили мне на них шапку-кубанку. Со всех свадебных денег.

После свадьбы я ещё продолжала работать. Помню: август 91-го, я уже с таким нормальным животиком. Начальница отправила меня на верхнюю площадку завода за какой-то бумажкой. Иду, раскачиваюсь по лестницам. Смотрю: наш начальник цеха дерётся с каким-то мужиком, а у того в руках триколор. Я даже не поняла, что происходит – ну дерутся и дерутся. А он, оказывается, наш Михалик, Советский Союз отстаивал, а тот дядька – ельциновский, наверное. Это мы уже потом узнали из новостей, что была попытка государственного переворота. Но я не могу сказать, что нас это как-то напугало. Всё как-то шло своим чередом, страха не было, жизнь продолжалась.

Мне кажется, мы все тогда ещё жили в парадигме, что мы под защитой государства, что Советский Союз – это стабильно, надёжно. Я знала, что нам дадут квартиру от завода, что завод нас поддержит. Рожать не страшно было. В декрет я ушла на седьмом месяце. Ближе к родам мы переехали к матери моего мужа. У неё была трёхкомнатная квартира в хрущёвке. Конечно, мне не хотелось с ней особо жить, но снимать жильё тогда было как-то непринято, да и для этого нужны были связи, а их у нас не было.

Родственники отдали нам кроватку, пелёнки мы покупали в магазине «Весёлые ребята» – отстояли там дикую очередь, наряды для дочери купили. Я всё нагладила, отпарила, ждала своего ребенка. Роды, по закону жанра, начались ночью. Мы с мужем – два дурня – подушками дрались, дурачились, и у меня воды отошли. В роддоме врачиха меня осмотрела и заставила идти бриться, а мне с животом сложно, ещё и схватки, но сказали «надо» – значит, надо. Жаловаться, что мне больно или страшно, было себе дороже. «А по койкам скакать не страшно было?» А мне 20 лет… Сейчас оглядываюсь на себя: Господи, ну совсем ведь ребёнок, чего я там могла кому ответить?

Дочь родилась здоровой, с огромными чёрными ресницами и таким же чёрным ирокезом. Нас вскоре выписали. Приехали мы домой, а свекровь даже не подошла к внучке. Дома было так холодно, дочь всё время плакала. Я тогда не понимала, что я делаю не так, а сейчас уже осознаю: я просто была в таком диком напряжении из-за свекрови, что всё это передавалось ребенку. Я лишний раз в туалет боялась выйти, если дома была свекровь. Я не ела в её присутствии, просто сидела в комнате – настолько я её боялась. Дочь засыпала чаще всего под утро, ну и я вместе с ней выключалась, но тут же вставала свекровь, начинала громко топать по дому, дочь сразу просыпалась. И целый день мы с ней плакали. Вечером приходил муж, стирал пелёнки по ночам, помогал, как мог, был включённым отцом.

Когда дочери было два месяца, она заболела воспалением лёгких. Это было очень страшно. В больницу нас не пустили: мол, чем вы ей сейчас поможете? Забрали ребенка в реанимацию, а мы с мужем просто ходили вокруг больницы и выли от беспомощности. Когда нам наконец дали увидеться, у дочери были серые от горя глаза. Я как будто бы прочитала в них тогда: «Почему вы меня бросили?» Сердце просто разрывалось. Сейчас бы я разнесла бы эту больницу к чёртовой бабушке, но не дала бы нас разлучить, а тогда мы ничего не могли. После больницы дочь перестала брать грудь, смесь она не признавала. Вот тут мы встали перед большой проблемой: чем накормить ребенка?
Молока в магазинах не было. Это было время, когда на полках у нас было в изобилии только берёзовый сок. В каком-то магазине продавали обрат – привозили с фермы во флягах, прямо ковшиком черпали и наливали в бидон или банку: с чем придёшь. Вот мы варили на этом обрате жидкую кашку с сахаром, так и кормили. Понятно, что это неправильно для здоровья, но это был единственный шанс ребенка накормить. Вообще ничего не было в магазинах, полки реально пустые.

Когда дочке было восемь месяцев, мы поехали ко мне в деревню. Дочь, которая не могла спать ночами в той квартире, в поезде уснула и впервые с рождения проспала всю ночь. В деревне я по ночам даже не подходила к ней – она спала крепко, один раз даже упала во сне и не проснулась. Потом вернулись в город, в эту квартиру – и опять всё по новой: бессонные ночи, болезни, нервы. Свекровь в итоге устала от нас первая и скоренько нашла нам квартиру. Выселяла нас экстренно. Мы болеем – у дочери и у меня температура под сорок, я прошу: «Дайте нам хотя бы поправиться, и мы съедем». Без толку. Приехали в съёмную квартиру, а там жутко воняет краской, жарко. Дочь всю ночь плакала, а я была настолько слаба, что даже на руки толком не могла взять ребенка. Дочери был годик. И там началась у нас другая жизнь. Я почувствовала себя хозяйкой, и муж свободу почувствовал. Он так боялся свою мать – она была властной женщиной, – что, уехав от неё, выдохнул и… загулял. Отвёз нас с дочкой летом в деревню и встретил на обратном пути другую женщину. Мы вернулись домой, и я всё сразу поняла. Мы поговорили, и он ушёл… к ней.

Пособий я тогда никаких уже на ребенка не получала, декретные платили до полутора лет. Это хорошо ещё, что квартира была у нас оплачена на год вперёд, так бы я не знаю, где бы мы были. Моя мама, узнав о том, что случилось, привезла нам мешок гречки, ещё продукты, что смогла собрать. Муж не помогал нам – привёз один раз связку зелёных бананов. Свекровь о нас с радостью вообще забыла. Если бы не этот мешок гречки, мы бы просто с дочкой умерли с голоду. Гречку на воде варили каждый день. Дочь, видя эту кашу, начинала плакать: «Не хочу кашку». Уговариваю её покушать, а сама реву.
Мне двадцать два года. Я в городе, где никому не нужна. Работы нет, с маленьким ребенком. Без денег, без еды, без мужа. Я помню: он навестит нас, потом уйдёт. Я беру ребенка на руки, плачу, она плачет. Качаемся и обе вот так успокаиваемся. Дочь хоть и маленькая была, но уже будто всё понимала и старалась меня поддержать: «Мама, не плачь». Я никуда не уходила из дома, не бичевала, не бросала ребенка. Вставала по утрам, кормила, гуляла, соблюдала режим, каждый вечер купала. Но в целом всё было как в тумане. Я была в изнеможении, похудела очень, столько слёз выплакала. Держались мы тогда только друг за друга с ребенком – это был, наверное, единственный стимул вставать по утрам.

Муж вернулся через несколько месяцев. Я его простила, приняла. С завода он тогда ушёл – там всё стало разваливаться вместе с Союзом. Муж нашёл сначала работу сантехником, потом слесарем в другом месте – там обещали квартиру. Зарплата была копеечная, и там муж стал пить по-чёрному. Все пьют – и он пил. На заводе он не пил, не принято было. А тут почти каждый день приходил никакущий. Я гуляю с дочкой, жду его с работы, а он идёт «красивый»… Я всё время плакала из-за этого, это было очень тяжело. Я тогда вообще не пила – у меня была ответственность за ребенка. Максимум рюмку могла выпить. При этом трезвым он был прекрасным отцом, мужем, заботился о нас.

Потихоньку к концу стал подходить мой декрет, тогда тоже можно было до трёх лет сидеть. Я за эти три года поняла, что не хочу обратно на завод, не представляю себя там, но всё равно рассчитывала на эту работу – деньги-то нужны. Когда дочери исполнилось три, я пришла на завод, а мне сказали: «Ты нам здесь на хрен не нужна, пиши заявление». Начальник цеха Бурачевский сидел с надменной отвратительной рожей, дым мне в лицо пускал. А я так собиралась на встречу – шапку норковую надела, шубу у родственницы одолжила, чтобы прилично выглядеть. Сижу с красными губами, а он: «Ты нам не нужна». Был бы Союз, меня бы оставили – там были гарантии. А тут Союза уже не было, и меня просто послали. Я вышла, ком в горле, слёзы текут, обидно так. Но муж тогда поддержал, сказал, что справимся.

Я устроилась в ПромстройНИИпроект – тоже на кран. Там мне сразу дали садик от работы, всё было хорошо. Мужу дали квартиру: обычная однушка в четырёхэтажной кирпичной хрущёвке. Дочке тогда ещё четырёх не было. Сад нам дали прямо рядом с домом. Работа у меня тоже была рядом. И вроде всё налаживаться у нас стало, но вот тогда мы по полной ощутили, что такое, когда реально вообще нет денег. Муж ходил на работу пешком. Мы «копили» бычки дома – в туалете стояла специальная баночка с окурками. Когда было совсем плохо, мы потрошили эти окурки, заворачивали в газету и курили. Вместо прокладок я вырезала тряпочки из старых простыней и наволочек, стирала их, гладила. Благо, что ребёнок в садике ел, потому что так у нас с продуктами была дома совсем напряжёнка. На выходных мы ездили по гостям – чтобы поесть. Свекровь тогда уже помогала: и продукты давала, и деньги подкидывала.

С зарплаты мы шли на рынок с большой сумкой, покупали мясо, курицу. В магазинах этого ещё не было, изобилия не было. На рынке продукты были более нормальные. Появились эти жирнющие «ножки Буша» – вот они нас выручали. Мы их покупали много, потому что недорого было, и жарили по праздникам. До сих пор, если я ем курицу, я грызу и высасываю оттуда всё. Для меня этот голод, видимо, ещё не кончился.

В НИИ я проработала два года. Там у нас арендовал склад один дядька, я иногда помогала ему разгружать машину. И вот он мне за это подбрасывал сгущёнку, вкусную колбасу. Это было такое большое подспорье! Мы сгущёнку с хлебом наворачивали с дочкой – самый лучший торт для нас был. Сладости мы редко могли себе позволить.
Вообще годы с 92-го по, наверное, 98-й я вспоминаю как самые страшные. В 93-м был расстрел Белого дома. Мы были в гостях, смотрели прямую трансляцию в новостях. Передавали, как Руцкой сидел и просто матом ругался. Я не понимала, кто на чьей стороне, на какой я стороне. Но то, что захват произошёл, стрельба… мы были в шоке. Но чего от этого ждать дальше, не понимали. Плохо это? Страшно? Повлияет ли на нас? Это где-то там же… в Москве. Помню, что золовка удивлялась больше всего, что по телевизору матерятся.

Чеченская война тоже стала таким «фоном» для нас. Мы все переживали за наших пацанов. В новостях постоянно это освещалось, и мы понимали: Ельцин ничего не может с этим сделать. Плюс деноминация, бандитские разборки. Мы жили у рынка ГорДК тогда. Я помню, как делили этот рынок азербайджанцы. Одного из «хозяев» тогда там расстреляли, я с балкона потом смотрела, что там происходит, как машины милицейские приезжают.

Но самое страшное было в эту эпоху, конечно, что мне нечем накормить ребенка. И что начинается зима, а у неё нет зимних сапог. Их купить негде было просто. В магазинах ничего не было, отоваривались тогда в автолавках. Они ездили по районам, бизнесмены эти. Накупят говна всякого, а выбора нет – идёшь и покупаешь. Так там ещё и очереди были у этих автолавок. Вот, помню, там хапнула дочери ботиночки – внешне красивые, но подошва сразу почти отвалилась, пока мы с дочкой из больницы шли. Вообще не было нормальной детской одежды и обуви. Появился этот китайский ширпотреб – разовый: надел раз – и всё по швам. Только потом, когда я уже устроилась в детский магазин продавцом, мы стали вещи хорошие ребенку покупать. Да и у нас ситуация стала получше финансовая, уже могли себе позволить шить вещи, по кафе ходить. Но это уже где-то 98-й год.

Я часто прошу прощения у дочери за её детство. Оно было у неё нелёгким и отношения у нас нельзя назвать простыми. Ей пришлось рано повзрослеть, это не могло не сказаться... Но мы всё преодолели. Уже в нулевых у нас родился сын. С мужем в этом году мы отметим 35-ю годовщину свадьбы. Живём мы в Красноярске.

Доча, прости меня за всё, я тебя очень люблю.

Я родилась и выросла в Бирюлево. С самого раннего детства меня растили как старшую, хотя у меня был брат, старше на одиннадцать лет. Его растили как принца, как единственного ребенка, а меня — как старшую. Я должна была заботиться о брате, помогать. Поэтому уже лет с четырех-пяти у меня была ответственность, в том числе и за него. Я жила с мыслью, что я за него отвечаю. Приходит он в плохом настроении — я должна его поднять. Меня так воспитывали. Я и бабушке очень рано начала помогать, она и прабабушка жили с нами в одной квартире.

После школы сразу вышла замуж. Это был 1992-й год, те самые лихие 90-е, которые мы испытали, что называется, на своей шкуре. В институт не пошла, подумала, что не дотяну. Хотя с детства, так уж получилось, я видела себя именно психологом, но после школы были сомнения насчет поступления.

Мой жених был старше меня. Когда он уходил в армию, у него были уже скоплены деньги на квартиру, большие планы были, однако, когда он вернулся — эти деньги фактически обнулились. Максимум, на что нам тогда хватило, — на отпуск. Мы перед свадьбой съездили к его другу в Литву и в Питер. Предсвадебный медовый месяц получился.

Мы подали заявление в ЗАГС, там нам дали сертификаты на покупку свадебных товаров: кольца, платье и прочее. Пускали в эти свадебные салоны только по пропускам, все строго. Платье там купили, но золовка потом его перешивала, подгоняла по фигуре. Две бутылки шампанского получили по сертификату, остальное спиртное принесли гости — кто что хотел. Но вообще нас не сильно волновала ограниченность по алкоголю — мы как-то не про спиртное в целом и окружение наше тоже. Хотя, конечно, в те времена бутылка водки была реальной валютой. Помню, у родителей на даче мужики что-то делали, им водкой оплачивали работу. И такое было, да.

Свадьбу праздновали дома. Рестораны для нас были неподъемны по деньгам, благо у моих родителей была четырехкомнатная квартира — там и отмечали. Родители нас финансово поддержали. Тамадой был наш друг, мы до сих пор общаемся. Свадьба длилась два дня: первый — с друзьями, второй — с родственниками. Все очень душевно, очень мило, но очень бюджетно.

Жить мы остались в квартире моих родителей. В 1993-м у нас родилась первая дочь. Беременность я переносила легко. Единственное: если я приходила в женскую консультацию без мужа, начиналось… У меня не совсем типичная внешность, в роду когда-то были чеченцы. Сейчас с возрастом лицо стало более европейское, а тогда у меня были густые и темные брови. Меня часто принимали за понаехавшую. Могли в очереди высказать: «Ты тут цыганка рожать собралась, сколько у тебя уже детей?». А мне 19 лет, причем я выглядела лет на 15–16. И вот я слушала это про себя в консультации от незнакомых женщин… Неприятно. Поэтому стала брать мужа. Когда приходила с ним, никто ничего не говорил.

Роды прошли очень легко. Ночью увезли со схватками, врачи не спешили — первые роды. Я родила, а акушерка причитала: «Жалко, что студентов нет, посмотрели бы, что такое нормальные роды. А то все одни патологии да патологии…». В мечтах у меня было четверо детей. Второго планировали, когда старшей будет года два, но получилось иначе. Вторая дочь начала сниться мне, потом мужу. И в 1994-м она появилась на свет, старшей тогда был годик и три.

Время и правда было сложное: с одной стороны, это наша молодость, ощущение, что вся жизнь впереди, влюбленность, рождение детей, а с другой вот эта вся картинка 90-х. Приведу пример. Девчонки были маленькие совсем еще. Я утром просыпалась и слушала: стреляют слева или справа, и, исходя из этого, решала какой дорогой мне идти на молочную кухню. У нас в Бирюлево постоянно были разборки. Там промзона, рынки... «Солнцевские», «ореховские» группировки. Это мы все вот прямо вживую видели. Они устраивали у нас на пятачке разборки. У нас сосед был с восьмого этажа, а мы на седьмом жили. Он мой ровесник, и вот мы с ним давно не виделись, встретились, а он забинтованный и такой при этом гордый. Я спрашиваю: «Вить, что случилось?». А он: «Представляешь, я думал похудеть надо, а тут разборка, мне пуля в живот попала. И благодаря тому, что застряла в жире, ничего не повредило. Просто вытащили — и все. Теперь худеть не буду».

В 90‑х бандитов в моем окружении не было. Хотя мужа пытались в это втянуть. Он работал на железной дороге, радиотехником на станции Бирюлёво‑Товарная. Там всегда крутился «левак» — все что‑то разгружали, перевозили, и ему предложили «курировать» поставку. Нужно было договориться с дежурными, чтобы вагон отцепили отдельно, проследить за разгрузкой, получить деньги и передать куда надо. Суммы называли огромные, по тем временам просто немыслимые, но муж отказался. Сказал: «Я в эти игры не играю». Подходили к нему два раза с этим, потом отстали. Мне он рассказал об этом не сразу, а лет через пять, когда мы узнали, что наш общий знакомый погиб в разборках.

Вот в этом ты привыкаешь жить. Это защитная реакция психики: мы принимаем мир, в котором живем, и если не можем ничего изменить, просто приспосабливаемся. Если стреляют — я в ту сторону не пойду, пойду другой дорогой. При этом какого-то прямо страха на фоне всего происходящего у нас не было. Так же, как и во время войны, наверное: дети рождались, люди женились.

Когда младшая родилась, старшую мы смогли отдать в ясли. Она была общительная, в сад пошла без слез и сложной какой-то адаптации, поэтому у меня не было угрызений совести, что я ее так рано отдала в садик. В быту не помню, чтобы мне было очень уж трудно. Вторая дочь, как и я, сова, поэтому мы высыпались. Муж отводил старшую в сад, а мы, уже выспавшиеся, с младшей делами занимались. Муж вообще во всем принимал активное участие. Он даже обижался, когда мои подружки говорили: «Повезло тебе, что муж помогает». Он: «В смысле помогает? Я вообще-то здесь живу, и это мои дети. Мы так живем». Плюс мои родители рядом, тоже помогали, если видели, что мы с мужем уже на пределе.

С деньгами, да, было в какой-то момент не очень. Помню, утром встаешь, по всем карманам мелочь трясешь и думаешь: «Ну, сегодня едят не только дети». Тоже такое было, но это не воспринималось как трагедия, это было нормой. Зарплата на железной дороге все чаще приходила с перебоями, но муж подрабатывал: чинил телевизоры, пылесосы. У них мастерская при радиостанции работала за живые деньги, кто-то по бартеру еду приносил. Потом мужу почти перестали платить. Тогда же примерно мой брат открыл свою торговую точку и предложил мне выйти туда продавцом. Младшей тогда было полгода всего. Я вышла, а мужа мы посадили в декрет, потому что за декрет платили исправно.

Я работала у брата, получала там семь процентов от продаж. Работала хорошо, выручка была стабильная. Точка находилась в бывшем магазине «Диета» на Новослободской, у театра Советской армии. Место хорошее, считалось элитным. У брата был отдел овощей и фруктов.

Молочная кухня работала с шести утра, а в восемь утра мне уже нужно было раскладывать товар в магазине. В половине седьмого я бежала на молочную кухню. Если разборок не было и все тихо — шла короткой дорогой. Брала с собой нашу немецкую овчарку, совмещала поход с прогулкой. Очередь на молочной кухне начиналась на улице, надо было отстоять. Для грудных детей там давали кисломолочку, для тех, кто постарше — молоко, кефир и творожок. Очень вкусный, мы его сами ели. Получала что нужно, возвращалась домой, собиралась и бежала на электричку, так было быстрее всего.

Электричка в 90-х — отдельная тема. Старые платформы: по высоте просаживаются низко, а электрички высокие, большое расстояние между ними, плюс еще вверх прыгать надо, чтобы попасть внутрь. Летом еще ничего, а зимой… Пару раз меня мужики ловили из-под колес электрички, за капюшон вытаскивали. Все обледеневшее, никто ничего не чистит. Утро в электричке — как в той самой пресловутой бочке с селедками. С моим пониженным давлением я периодически теряла сознание. Хорошо, что не упадешь особо — падать-то некуда, потому что все по стойке смирно стоят. Пару раз, правда, пугала людей, падала на них.

За 20 минут я доезжала до центра Москвы, дальше садилась на метро, ехала через весь город и потом еще надо было от метро 15 минут пешком до магазина. В одну сторону добираться было полтора часа мне из Бирюлево. К восьми утра никак не успевала, поэтому договаривалась с грузчиками, чтобы приезжать к половине девятого, они уже товар разгружали. И начиналась смена.

Помню, тогда стали появляться первые новые русские. Я не сноб вообще, но было очень забавно: девочки в песцах, с маникюром, в бриллиантах, а рот открывают — и ты понимаешь, что русский язык вообще не ее. «Свесьте мне виноград» — и я, со своим хорошим книжным русским, в ауте. К концу дня уши в трубочку закручивались, многие матом разговаривали. Грузчиков своих потом отучила, стали разговаривать предлогами, но не матами.

Что касается дефицита продуктов, пожалуй, не могу сказать, что его пик пришелся на 90-е, у меня пустые полки больше ассоциируются с концом 80-х. Тогда в магазинах действительно было скудно, на полках, помню, стояли только большие трехлитровые банки томатного сока. Мы заходили в гастроном, и вот эта замечательная фраза: «Сыр выбросили!» — и все стоят с тележками и ждут, когда эту тележку с сыром опрокинут, чтобы начать хватать этот сыр из рук в руки. Тут уже не важно было, какой сыр. Сулугуни и адыгейского тогда было навалом, а российский в дефиците — и его как раз вот так «выбрасывали». Это длилось года полтора-два, но как-то мы перебивались. Папа тогда открыл свой первый кооператив, у него были нормальные заработки.

А в 90-х у папы все свернулось, денег не было, не платили. И вот там в магазинах уже было все, но стоило это каких-то астрономических денег. Первая деноминация была, когда мы с советских денег на российские перешли, и там мы очень много потеряли. Особенно ощутимо тогда в деньгах потеряла бабушка. Потом была деноминация, когда из копеек стали миллионы — на этом мы тоже потеряли.

Потом были ваучеры и приватизация — на этом вообще все погорели. Людям вместо их вкладов в рублях давали либо ваучеры, либо говорили быстрее вывести деньги. Это было такое надувательство, такой обман. Люди были настолько потеряны, это был караул. Вот тогда мы чувствовали растерянность. Потому что не понимали, что с этим делать, а даже если бы понимали, это ничего бы не изменило. Сначала было одно предприятие, потом оно банкротилось, называлось по-другому — и все, твой ваучер тебе не принадлежит, а принадлежит другому предприятию. И вот тогда была растерянность, бессилие и ощущение, что тебя кинули, а ты даже не понимаешь механизмов — как тебя кинули. Потому что вот этих советских людей просто окунули в рыночную экономику и сказали: у вас есть все возможности, вы все можете стать владельцами предприятий, крутыми, дело в вас. Это было морально все очень тяжело. И нам еще, может, не так, потому что мы молодые были, а что с моими родителями творилось… Это было очень жестко. Даже папа плакал. Он человек с аналитическим умом и понимал, что что бы мы сейчас ни сделали, мы все равно потеряем.

Похожее чувство злости и бессилия было у нас во время Чеченской войны. Мы только по сути отошли от Афгана — и тут… Это было прямо до бешенства, что изменить ничего нельзя. Это была и злость, и разочарование во власти — такое откровенное. Они играют в свои игры, а гибнут люди. Конец войны никакого оптимизма не вселял, потому что мы видели, какой ценой это делается. Мы поняли, что это не конец войны, а просто конец дележки. Просто распределили куски между собой, отдали на откуп. Какие туда деньги шли и продолжают идти… Я уже молчу. Муж в какой-то момент занимался оборудованием для автосервисов, и обратился клиент из Чечни. Он сказал, что у них куча элитных автомобилей, но нет нормального автосервиса, который бы их чинил, и муж организовывал поставки и обучал персонал. Он прямо подписывал документ, в котором гарантировали, что с человеком, который приедет работать к ним из Москвы по контракту, все будет в порядке и что его отпустят по истечении контракта.

Для меня символ 90-х — это оптовые рынки, которых очень много было. Палаточки. Помню, собаку в очереди оставляла и шла по другим палаткам, а собака контролировала порядок в очереди. Первые челноки тогда начали ездить из Польши. Оттуда везли косметику и дешевые вещи. А уже потом пошел Китай, но это намного позже. Еще комиссионки работали. А были магазины Госфонда, про них мало кто знал, но мой брат был фарцовщиком и знал. Туда поступал весь конфискованный товар, и там продавали все за копейки. Плюс брат продавцов прикармливал, они звонили ему и говорили, когда будет завоз, а мы к этому завозу приезжали. Детям я купила там как-то шикарные немецкие комбинезоны, так им сносу не было.

Тогда же пошли первые каталоги «Отто» из Германии, и мы заказывали. Помню, купила себе ботинки за тридцать четыре марки — неубиваемые. Любимая газета у нас тогда была «Из рук в руки». Там можно было найти все: квартиру, работу, вещи. Такой рынок в газетном формате. Из новостных газет мы тогда читали «Аргументы и факты» — там было мало желтых новостей, а их тогда везде было обилие. По телевизору смотрели новости, музыкальные каналы, боевики. Джеки Чана очень любили — всей семьей смотреть можно было: и боевик, и комедия.

Еще, наверное, такой признак времени, в 90-х на улицах стали появляться первые бомжи. Кого-то родственники кинули с квартирой, кого-то обманом выселили. Они были непредсказуемые, часто пьяные. Но мы уже знали места, где они пасутся, обходили — ничего не поделаешь.

Для нашей же семьи, наверное, период, когда стало полегче, начался где-то в 99-м. Я тогда пошла учиться в институт на психолога, у мужа наладился свой бизнес, девчонки в школу уже ходили. Но вот даже нулевые, они не были таким спокойным фоном ведь. Тогда начались эти страшные истории, когда дети родителей за квартиры убивали, а еще в начале нулевых у нас орудовал маньяк. Убивал девочек 9–12 лет, душил и бросал в мусорные контейнеры. Мы тогда взяли детям принудительный больничный, без нас они на улицу не выходили. Потом маньяка поймали, огромной огласки этого я не помню, передавали, кажется, только по местным новостям, а он пятерых убил...

Когда закончились 90-е? Сложно ответить, как по мне, они и сейчас не завершились, просто раньше убивали на виду, а теперь тихонько где-то. У людей как отжимали бизнес, так и отжимают. Мы уехали из России в нулевых.